КНИГА ВЕЧЕСЛАВА КАЗАКЕВИЧА «ПОЛЗИ, УЛИТКА!» ВЫШЛА ИЗ ПЕЧАТИ
Вечеслав Казакевич родился и вырос в Белоруссии, в поселке Белыничи Могилевской области.
Окончил Ленинградское Высшее военно-политическое училище и филологический факультет МГУ им. Ломоносова.
В Москве вышли три книги стихов:
"Праздник в провинции" 1985, "Молодая гвардия"
"Кто назовет меня братом?" 1987, "Современник"
"Лунат", 1997, "Лепта"
В Японии в переводе на японский язык вышла книга эссе:
"Прославление заката", 2004, "Гунзося"
Член Союза Писателей.
Лауреат премии им. М. Горького за лучшую первую книгу.
С 1993 года живет в Японии. Приглашенный профессор университета Тояма.
САМУРАИ, МОНАХИ, КРЕСТЬЯНЕ
***
Желтоватый японский рассвет,
от каналов и гавани влажный,
будто пачка моих сигарет,
набухает у ширмы бумажной.
А по ширме летает дракон,
и тропинкою в зябком тумане
на горы поднимаются склон
самураи, монахи, крестьяне.
Между ними шагаю и я,
удивляясь их зыбкому строю,
и попутчики на меня
с подозреньем косятся порою.
Мне не надо спешить на войну,
бить моркови и рису поклоны
и раскачивать гонга луну,
чтобы скалились в небе драконы.
Мы случайно сошлись в полусне,
но все чаще в лимонном тумане
будят странную нежность во мне
самураи, монахи, крестьяне.
Вот утес и кривая сосна,
дальше моря неровная строчка,
а за морем другая страна…
Но туда я иду в одиночку.
КАК В СКАЗКЕ
Под вечер в поселке включают метель,
разводят русалок в алмазных окошках.
Забыв про учебники, бросив портфель,
сидишь на печи с громогласною кошкой.
Сдвигаются с места равнины, луна,
солдаты атьдвакают, голуби бредят,
раскинулись девки и море вина,
совсем ни к селу Фудзияма видна!
А печка все едет и едет, и едет…
***
Наплясался на окнах закат до упаду.
Магазин во дворе уже закрыли.
Кошка жрет большую живую цикаду,
что скребет по асфальту остатком крыльев.
Обхожу стороной этот шум и свалку,
по-японски спокоен, замкнут, воспитан,
говорю цикаде: «Как жалко!»
и кошке: «Приятного аппетита!»
ДЗЕН
Под грохот морского берега
нищий монах сказал:
«Встретишь Будду, убей его!»
Но я его не встречал.
Прекрасная местная кошка
цвета опала
предложенную рыбешку
даже нюхать не стала.
- Пошла! – я махнул в раздражении.
И вновь коснулось ушей:
«Встретишь Будду, убей его!»
Но кошка пропала уже.
Смахнул я их, будто крошки,
как жирные пятна, стер.
Мальчик сидел на окошке
и думал, что он мушкетер.
На поводке тропинки
бабка в поле бежала…
Последняя мира пушинка
цеплялась за сердце вяло.
Спокойно стряхнул ее тоже…
И понял блаженно я,
отныне любой прохожий
должен убить меня.
МОСТ ТРЕТЬЕГО ПРОСПЕКТА
Не в белорусских хмурых болотах,
где эсэсовский мокнет китель,
я под мостом жил в Киото,
и у меня был учитель.
Не облака, а кони и рикши
бежали по сочной крыше нашей.
Когда по соседству умер нищий,
мы дружно съели его кашу.
Лодка с девушкой скользнула меж сосен,
и стало сидеть с учителем тошно.
- Иди, - сказал он. – Не беспокойся!
Все равно ты сюда вернешься.
На пушки я шел с прыгучей тростью,
в медных сандалиях прыгал в кратер,
над обнаженной горел сестрою,
скормил ромашкам шумного брата.
В самом безумном на свете царстве,
в котором все по воле поэтов,
вздумалось мне насовсем остаться.
Сгинуло государство это.
И вдруг оказался я вновь в Киото.
Весь город в тихих машинах мчится.
А под мостом над тиной мертвой
мочой воняет мой учитель.
В воде застыли весна и осень.
Ни войн, ни женщин, ни революций.
- Садись, - сказал он. – Не беспокойся!
Они вернутся.
***
Я просыпаюсь. Голуби галдят.
Над головой будильник страшный тикает.
За детектив «Двенадцать негритят»
взялась с утра пораньше муха тихая.
Открыт балкон. Заляпан солнцем плед.
К стене горячей придвигаюсь ближе.
И думаю про тот рассвет,
который я однажды не увижу.
***
Красный мостик над прудом зеленым
распростерся огненною птицей.
Безнадежно и давно влюбленным
здесь красиво можно утопиться.
Но никто с перил не бултыхнется,
чтобы волны привести в движенье.
Видно, нечем поразить японцам
старого пруда воображенье.
А вот если б я своей макушкой
вздыбил брызги и зарылся в иле,
то кувшинки, карпы и лягушки
долго б о России говорили.
***
Как будто под крики чаек
сумерки все крепчают,
лампу лениво включаю,
шмелем она зажужжит…
И вспоминается тихо:
«Пахнет бор земляникой…
По гребле едет карета…
Плетется оборванный жид…»
А леса родного нету,
родной земляники нету,
родного еврея нету,
вместо них у меня
мертвые лишь поэты,
лампы дневного света
вместо белого дня.
ПУГАЛО ГОРНЫХ ПОЛЕЙ
Пугало Горных Полей, хотя и не ходит,
знает дела в Срединной Стране лучше всех:
завтра в крестьянских садах обезьяны нашкодят,
маленькой фрейлине выпадет башенный снег.
Пугало Горных Полей ко всему ноль вниманья,
службу несет до Хоккайдо спустя рукава,
и потому у него в стодырявом кармане
не переводятся шорохи и синева.
Встретив случайно стоячего оборванца,
всадник грустит, забывает лошадка заржать.
А одному белокожему чужестранцу
вздумалось Пугалу Горных Полей подражать.
Стал на компьютере бить он усердно баклуши,
или часами плевал в грязноватый канал,
на комарах дребезжащих развешивал уши,
но ничего, ничего не узнал.
***
Когда от жизни в черепках
хочу я слишком многого,
иду проведать черепах
в пруду у замка сегуна.
Сейчас они всплеснут водой
и вытащат из тины
конфеты «Ключик золотой»,
напиток «Буратино».
***
Хватит пить вино в больших количествах,
шествовать нетвердо под луною
и ругать японское правительство
так, будто оно уже родное!
Стану в парке дрыхнуть над газетой,
лишнего движения не делая.
Все равно, Марго, из жизни этой
уведут меня под руки белые.
***
Если бы да кабы я в Москве остался,
то подсчетом ворон уже не занимался,
а лежал бы давно под крестом и кочкой,
и возила б жена для меня цветочки.
Сам твержу: «Это бред!», но как назад ни гляну –
ни стихов, ни долгов, ни великих планов.
Вижу остовы венков, жухлых лент тряпицы,
знаю даже, что за сон под землей мне снится:
снится мне, будто я не валяюсь в яме,
а в Японии живу в городе Тояме.
***
Под пальмой бородатой подумал об утратах
и лишь хромого брата нашел в своих мечтах.
Прислал он за границу письмо на полстраницы:
«А я живу в деревне – умру на хомутах!»
Конюшня между взгорий стоит за синим морем.
Навозным сапожищем полсвета заслоня,
мой брат лежит на сене, коня махрою морит
и с торжеством печальным взирает на меня.
***
Пускай приснится сон тебе,
такой цветной короткий сон
про то, как дед сидит в избе,
табачным дымом занесен.
А ты в матроске, на жнивье
стоишь и смотришь среди сна,
как головастики в бадье
всплывают кляксами со дна.
Петух шарманку заведет,
и тихой жизни нет конца.
Колдунья-бабушка сойдет
в жакете плисовом с крыльца.
Плетется навестить куму,
чтоб посудачить при луне.
И неизвестно никому,
зато отлично видно мне,
что держатся дома, поля,
покой, Россия, небосвод
на мальчике среди жнивья,
который пропадет вот-вот…
***
На картошку собирались в школе,
физкультурник в рупор бормотал.
Ангел счастья, холода и воли,
будто наше детство, пролетал.
Этот ангел, мчавшийся над сушей,
а не Ганс капустный или Билл,
государство удалых избушек
синими глазами разбомбил.
***
Все ушли, а дверь закрыть забыли,
и стоит в ней синий и густой,
с ослепительной крупицей пыли,
будто с леденцовою звездой,
пылкий свет…И в душу мне сияют
всех ушедших яркие глаза,
всех умолкших к сердцу подступают
бодрые живые голоса.
Кажется, подай ладонь неловко,
и тебя цветами поведут
то ли за поселок на маевку,
то ли к Господу на Страшный Суд.
ПАСТУШОНОК
Пасти коров с большим кнутом
в пустых полях слепяще-голых,
среди Вселенной и цветов,
при коммунистах, при монголах,
а, главное, при облаках;
весь день их тянет, как сгущенку,
такой не жадный великан,
что грамм дает и пастушонку.
***
Новое под осень развлеченье!
Целый день у дома моего
зычные качаются качели,
на которых нету никого.
***
На созвездие чужое
я наткнулся в вышине.
- Это что еще такое?
- Южный Крест, - сказали мне.
И я понял потрясенно,
что на мой родной поселок,
на равнины отчих мест
Бог давно поставил крест.
ПЕРВЫЙ
Всю жизнь быть первым я хотел,
и все лежал, лежал, лежал,
и все сидел, сидел, сидел…
И, наконец, всех обогнал.
Какие странные места,
подобных не было в пути.
Вокруг такая пустота,
что хоть луною покати!
Тут только мох на валуне
зеленой лапой наследил.
Я засыпаю на луне.
Я так устал. Я победил.
Не надо мне себя ругать,
плохую водку жадно пить,
стихи чудесные писать,
Россию жалкую любить.
Когда-нибудь за мной придут
веселой родины пустырь,
с завязшим водолазом пруд,
быльем поросший монастырь
и скажут: «Что ты тут нашел?
А мы теперь в сплошном саду.
Вставай, садись за пышный стол!»
Я встану. И опять уйду.
***
Я наклоняюсь над ракетной шахтой,
там продают турецкое рванье,
поют цыгане, цепенеет Шарик…
Когда ж все это, наконец, рванет?
Чтоб вмиг моя держава возвеличилась
до звучных звезд, до херувимов звонких!
И медным тазом, родом из-под Кричева,
накрыло тех, кто лыбился в сторонке.
***
То, что на солнце сверкало
ртутью, звездою, царевной,
то, что глаза чаровало, -
было лишь крышкой консервной.
Вот и сейчас мне сияет
чудное что-то из сини,
только душа уже знает -
это всего лишь Россия.
ПОТОМ
Даже супа не будет с котом,
от всей Земли – ни иголки.
Останутся только стихи потом
у Бога на книжной полке.
Неплохо б было увидеть ее,
простую, не очень гладкую,
и чтобы в сборнике тощем моем
месяц лежал закладкою.
ОТ ИЗДАТЕЛЯ
В РЕЖИМЕ РЕАЛЬНОГО ВРЕМЕНИ
Обстоятельства появления на свет этой книжки открыли мне простую истину, связанную с веком именно нынешним. Поэт, уезжая из России, расширяет пространство русского языка. Это новость. Это странно, но это хорошо. И естественно. И это пока что новость.
Да, Вечеслав Казакевич тоскует по родине (это очевидно присутствует в его стихах последнего десятилетия), однако он ей, родине, в далеком городе Таяма - вполне принадлежит. Хотя, конечно же, и Япония вошла в его жизнь (и в поэзию) очень глубоко. Этот странный горький настой японской культуры на русском языке, русской поэтической традиции – причащает читателя к тайнам иного, островного мира, изысканного, сдержанного. Но понятого по-русски.
То есть времена свободы, возможность для русского поэта уехать в дальние дали, чтобы жить и работать, не «предавая родину», не становясь изгоем - расширяет сознание русского читателя. При условии, конечно, что стихи издаются в России и будут прочитаны.
Таким образом, в духовном, в поэтическом смысле - России в мире становится всё больше. Русский язык через поэта свободно, то есть по-новому, осваивает мир…
Слава Богу, все сошлось, вы держите в руках эту книгу, написанную вдали от родины.
Изданию предшествовала переписка двух прежде не знакомых людей - издателя с автором - по электронной почте, дающей возможносать разговаривать почти в режиме реального времени, ловить настроения, вести о погоде в Осако и в Таяма - в Москве, и реалии сегодняшней, сиюминутной жизни России – в Японии. Да, что-то произошло с миром. Новое время случилось, новый век в самом деле настал…
Вот фрагмент из нашей переписки, объясняющей иллюстративный строй книжки.
Из письма Вечеслава Казакевича:
«О скульптурах на фотографии - это интересное место. Когда в следующий раз Вы приедете в Японию, мы обязательно туда сходим вместе. Тояма - вполне обычный, с современной - стеклянно-бетонной - физиономией центр префектуры. Но как-то я забрел на гору, заросшую лесом, что возвышается над всем городом, и случайно обнаружил там склон, на котором нескончаемыми рядами, шеренгами, друг за другом стоят каменные изваяния и смотрят на город. Это буддийские святые, которых собрали со многих земель. Ни одного похожего среди них нет. Зато, по легенде, среди них можно отыскать своего двойника».
ДЗЕН