Борис ГАШЕВ
ОТ ИЗДАТЕЛЯ
Я всегда помнила об этом человеке, что вот живет в моей родной Перми настоящий и удивительный поэт.
И всегда знала, что рано или поздно он будет издан, и прочитан, и признан. Была уверена, что в конце концов найдется издатель и издаст, а читатель прочтет, и изумится, и обрадуется – надо же! Откуда берутся такие?! И все еще берутся!..
И вот оно, первую книгу Бориса Гашева досталось издать мне. Честь и счастье, но горькие.
Так откуда же берутся такие?..
И какие – такие?
Он родился на Урале, на станции Верещагино. Учился и прожил жизнь в Перми.
Он был филолог, читатель книг, глубокий и тонкий знаток русской словесности. В мире семьи и домашней библиотеки он был абсолютно свободен и даже, пожалуй, счастлив. Он был остроумен и добр. Изящен. И парадоксален. При очевидности таланта он был абсолютно не публичным человеком. Он был аристократичен. Нередко был печален и трезв. Нередко пьян и печален. Но и весел бывал!
Боря был замкнутым человеком и абсолютно открытым.
Невидимка…
В конце старинной киноленты по роману Герберта Уэлса, когда Невидимка умирает, его черты начинают проступать. И мы его видим… С публикацией рукописи Бориса Гашева, мне кажется, нечто подобное произойдет в литературном пространстве России.
Его жена Надежда Гашева – пожизненный и очень хороший редактор Пермского книжного издательства, она составитель сотен добротных книг, десятков поэтических сборников. И никогда не принести в издательство сборник Бориса Гашева?.. Это семейный почерк. Почерк сословия, которое все еще живо. Русские интеллигенты служебным положением не пользуются…
В конце книги вы найдете заметки Надежды Гашевой о жизни поэта.
Анна Бердичевская
НЕВИДИМКА
НЕВИДИМКА
Я почти не видал невидимок.
Двое-трое – всего ничего.
Сохранился любительский снимок –
Удивительное существо!
Поначалу почти что не видно,
Вроде как бы такой корешок.
Я ему говорю: “Не обидно?”
Но в ответ получаю молчок.
Я опять пристаю: «Существо ты?
Или ты, – говорю, – вещество?»
Наконец отозвался он: «Кто ты?»
Побоялся узнать не того.
НОЧЬЮ НА ОГОРОДЕ ПЬЮ ВИНО
И НАБЛЮДАЮ ЗВЕЗДЫ
Окидываешь жадным взором
Земной чертог,
Чтобы огородить забором
Его кусок.
Там, где рассудка не имея
(И так не плох!),
Жил, как Иван или Емеля,
Чертополох.
Теперь ты царь в своей крапиве,
В руках бразды.
А в вертикальной перспективе –
Две-три звезды.
Теперь они твои, конечно.
Стоит забор.
Летит земля, несется в вечность,
Как метеор.
Кого ты мог обидеть крепко –
Ты всех простил.
А кто с тобой последней репкой
Делился – след простыл.
И пожалеть тебя, кристаллик,
Тут ни души.
Ты шестерня, крути свой валик,
Дыши, дыши.
Весь белый свет сметает веник.
И ни черта.
Среди членистоногих членик.
Прибой. Черта.
Пусты твои потуги, зряшны.
Но, как никто,
Запахиваешь ты отважно
Свое пальто!
* * *
Срез пустотелого стебля.
Синего неба простор.
Но между небом и степью
Все-таки пропуск пустой.
Все-таки сразу над жнивой
Неуловимо, слегка,
Некий пробел сиротливый,
Некий пролет сквозняка.
Словно бы там, над стернею,
Выше стогов и ракит,
Небо, как тело живое,
Дальше и дальше летит,
В бликах вечернего света
Тихо склоняясь во тьму.
Все, что скопилось за лето,
Больше не мило ему.
Всякий наполнился короб.
Доверху всякая клеть.
Всякий натешился норов.
Надо ж и совесть иметь.
Есть же прибытку пределы!
Где-то ж положен лимит!
...Что ж он один, пустотелый,
В небо глядит и глядит?
Впрочем, и сам ты, бездельник,
В небо пустое глазел.
Сам пустельга, пустотельник...
Если б не этот пробел!
* * *
Срез пустотелого стебля.
Синего неба простор.
Но между небом и степью
Все-таки пропуск пустой.
Все-таки сразу над жнивой
Неуловимо, слегка,
Некий пробел сиротливый,
Некий пролет сквозняка.
Словно бы там, над стернею,
Выше стогов и ракит,
Небо, как тело живое,
Дальше и дальше летит,
В бликах вечернего света
Тихо склоняясь во тьму.
Все, что скопилось за лето,
Больше не мило ему.
Всякий наполнился короб.
Доверху всякая клеть.
Всякий натешился норов.
Надо ж и совесть иметь.
Есть же прибытку пределы!
Где-то ж положен лимит!
...Что ж он один, пустотелый,
В небо глядит и глядит?
Впрочем, и сам ты, бездельник,
В небо пустое глазел.
Сам пустельга, пустотельник...
Если б не этот пробел!
* * *
Срез пустотелого стебля.
Синего неба простор.
Но между небом и степью
Все-таки пропуск пустой.
Все-таки сразу над жнивой
Неуловимо, слегка,
Некий пробел сиротливый,
Некий пролет сквозняка.
Словно бы там, над стернею,
Выше стогов и ракит,
Небо, как тело живое,
Дальше и дальше летит,
В бликах вечернего света
Тихо склоняясь во тьму.
Все, что скопилось за лето,
Больше не мило ему.
Всякий наполнился короб.
Доверху всякая клеть.
Всякий натешился норов.
Надо ж и совесть иметь.
Есть же прибытку пределы!
Где-то ж положен лимит!
...Что ж он один, пустотелый,
В небо глядит и глядит?
Впрочем, и сам ты, бездельник,
В небо пустое глазел.
Сам пустельга, пустотельник...
Если б не этот пробел!
* * *
Срез пустотелого стебля.
Синего неба простор.
Но между небом и степью
Все-таки пропуск пустой.
Все-таки сразу над жнивой
Неуловимо, слегка,
Некий пробел сиротливый,
Некий пролет сквозняка.
Словно бы там, над стернею,
Выше стогов и ракит,
Небо, как тело живое,
Дальше и дальше летит,
В бликах вечернего света
Тихо склоняясь во тьму.
Все, что скопилось за лето,
Больше не мило ему.
Всякий наполнился короб.
Доверху всякая клеть.
Всякий натешился норов.
Надо ж и совесть иметь.
Есть же прибытку пределы!
Где-то ж положен лимит!
...Что ж он один, пустотелый,
В небо глядит и глядит?
Впрочем, и сам ты, бездельник,
В небо пустое глазел.
Сам пустельга, пустотельник...
Если б не этот пробел!
СКАЛА
Занесло разъездною работой.
Непогода прервала наш путь.
Мы в палатки вползли с неохотой.
Распогодилось бы как-нибудь.
Не спалось. Я оделся и вылез.
Чуть светлела полоска небес.
А на том берегу – словно вырос –
Этот страшный гранитный разрез.
Он явился так близко и странно,
В черных складках, и углем светясь, –
То ли блажь? То ли плащ окаянный,
Что висит, по воде волочась?
...А наутро погода вернулась.
Мокрым лугом слепило в упор.
Мы попили чайку и свернулись,
И песком забросали костер.
И поплыли. Понтоны надежны.
Серый камень растаял вдали.
Много лет протекло. И однажды
Я проснулся у той же скалы.
За окном моей комнаты тесной
Воробьи начинали галдеж.
И стоял этот берег отвесный
Надо мною, как вынутый нож.
То ли нож? То ли ночь? И спросонья
Руку я протянул на авось.
Но стоял он все так же спокойно,
Этот серый гранитный откос.
Не уплыл, не пропал этот камень.
Льют дожди там и падает снег.
Поручил я ему свою память,
Где волна набегает на брег.
СКАЛА
Занесло разъездною работой.
Непогода прервала наш путь.
Мы в палатки вползли с неохотой.
Распогодилось бы как-нибудь.
Не спалось. Я оделся и вылез.
Чуть светлела полоска небес.
А на том берегу – словно вырос –
Этот страшный гранитный разрез.
Он явился так близко и странно,
В черных складках, и углем светясь, –
То ли блажь? То ли плащ окаянный,
Что висит, по воде волочась?
...А наутро погода вернулась.
Мокрым лугом слепило в упор.
Мы попили чайку и свернулись,
И песком забросали костер.
И поплыли. Понтоны надежны.
Серый камень растаял вдали.
Много лет протекло. И однажды
Я проснулся у той же скалы.
За окном моей комнаты тесной
Воробьи начинали галдеж.
И стоял этот берег отвесный
Надо мною, как вынутый нож.
То ли нож? То ли ночь? И спросонья
Руку я протянул на авось.
Но стоял он все так же спокойно,
Этот серый гранитный откос.
Не уплыл, не пропал этот камень.
Льют дожди там и падает снег.
Поручил я ему свою память,
Где волна набегает на брег.
МОЛИТВА
Не знаю, что с тобою сталось,
Где закопать тебя могли б?..
Быть может, я одна осталась
От всех вербовок и женитьб,
Лесоповалов и каналов,
От пьяных драк и пьяных игр...
Тебе все денег было мало,
Душевных баб, душевных книг...
Благодарю тебя, безвестный,
Что заходил ты в тот барак,
Где с глупой девочкой неместной
Ты заключил недолгий брак.
ГЛУПАЯ СТАРУХА
Как-то осенью, часом постылым,
Влез в трамвай я, погоду кляня.
А старуха рассказом унылым
Всю дорогу терзала меня.
Будто вдруг у старухи той праздной
Ностальгией заныла душа.
И поехала транспортом разным,
И по лесу пошла и пошла.
Шла старуха осокой трескучей,
Лугом шла, будто девка, в цветках,
В гору шла, где кололся колючий
Можжевельник, вся юбка в репьях.
Влезла глупая эта старуха
На бугор. И застыла, как поп.
Тут вот речка была. В речке сухо.
Тут ворота стояли. Тут столб.
Коник злой тут когда-то крутился,
Скалил зубы и глазом пугал.
А седок его рядом кружился,
А потом на войну ускакал.
Но привыкшему к жизни в трамвае
Твой, старуха, рассказ ни к селу.
Сам я знаю, как на сеновале
Воет ветер в том страшном углу.
Двадцать изб, говорит она, было,
Сколько труб, говорит, сколько крыш...
Что ты шило меняла на мыло?
И зачем ты со мной говоришь?
Знаю сам, что там бродят собаки,
Что в пустыне ужасен их вой.
Что поделаешь - некие знаки
Над твоей и моей головой.
У тебя и нога вот не гнется,
И в трамвае ты стоя стоишь.
Пусть же ветер там вьет свои гнезда,
Пусть осока скрипит и камыш.
Сам я злобу свою успокою
На вершине того же бугра.
Постоим еще раз над рекою,
А потом и в дорогу пора.
...Где сошла эта злая старуха,
Я теперь не припомню никак.
Но какая-то вредная муха
Завелась у меня в волосах.
ДВОЙНИК
Просыпался я - будто
Вдруг ступал на порог.
Надо мною под утро
Возникал потолок.
Подоконник из дымной,
Голубой пустоты
Выплывал, словно льдина
На средину воды.
Появлялся, вмещался,
В угол глаза влезал
Тот убогий, мещанский
И уют, и развал,
Где свой плащ накануне
Я повесил на гвоздь,
Где размазывал нюни,
Околесицу нес.
Я сюда, как на кражу,
По ночам приходил
И себя, как пропажу,
По утрам находил.
За дощатой калиткой,
Пропадая вдали,
Деревянной улиткой
Тротуары ползли.
Свет туманный, болотный,
Свет немого кино.
Город мертвый, подводный,
Позабытый давно.
Не светились окошки,
Будто не жили там.
Только бегали кошки
По трамвайным путям.
Никакого им дела
До тебя, пришлеца,
Что крадется несмело
От крыльца до крыльца.
Что за тем поворотом,
За болотной травой?
А как будто бы йодом
Дышишь ты не впервой?
Не отсюда ли родом,
Хоть не помнишь о том?
И за тем поворотом
Не родимый ли дом?
Кто-то в плащике мятом
Под трамвайной стрехой.
Тем же номером пятым
Он поедет с тобой.
И как будто бы с этим
Человеком в плаще
Не впервые за лето
Вы встречались уже.
И увидеться снова
Вам придется не раз.
Но знакомства живого
Не случится меж вас.
Небольшая заминка
Приключится в пути:
На подъеме у рынка
Вам без света ползти.
Ты оглянешься - где он?
Засветился плафон.
А попутчик твой, демон,
Уж покинул вагон.
Как комар малярийный,
Через дырку в окне?
Может, люк аварийный
Был закрыт не вполне?
Уж не жулик ли, часом?
Так и шьется, как нить!
Видно, мастер, пролаза,
Контролеров дурить.
Только длится поездка.
Дамба, цирк, гастроном.
Ты задремлешь по-детски
И забудешь о нем.
Вот твоя остановка.
Под осенним дождем
Пассажиры неловко
Через лужи гуськом.
Припоздав, как обычно,
Ты бежишь без затей,
Мятый плащик привычно
Натянув до ушей.
СТИХИ, СОБРАННЫЕ САМИМ АВТОРОМ ПРИ ЖИЗНИ
И ВЫСТРОЕННЫЕ ИМ В СВОЙ ПЕРВЫЙ СБОРНИК
НЕВИДИМКА
Я почти не видал невидимок.
Двое-трое – всего ничего.
Сохранился любительский снимок –
Удивительное существо!
Поначалу почти что не видно,
Вроде как бы такой корешок.
Я ему говорю: “Не обидно?”
Но в ответ получаю молчок.
Я опять пристаю: «Существо ты?
Или ты, – говорю, – вещество?»
Наконец отозвался он: «Кто ты?»
Побоялся узнать не того.
ПРЕДОК
Пока Земля еще вертится...
Б. О.
Эпоха палеолита.
Земля еще не обжита.
В реке еще рыбы вволю.
Леса не свели под поле.
Еще не пылит дорога:
Пока что колес немного.
А вот из своей пещеры,
В которой все кошки серы,
Выходит сутулоплечий
Хранитель огня и речи,
Гранитель кремневой грани
В наряде из горной лани.
В даль из-за диких веток
Взор устремляет предок.
Впрочем, в любом колене
Все мы ему до фени.
Знать он про нас не знает,
Будто и не родня!
Покуда ему хватает
Мамонтов и кремня!
НОЧЬЮ НА ОГОРОДЕ ПЬЮ ВИНО
И НАБЛЮДАЮ ЗВЕЗДЫ
Окидываешь жадным взором
Земной чертог,
Чтобы огородить забором
Его кусок.
Там, где рассудка не имея
(И так не плох!),
Жил, как Иван или Емеля,
Чертополох.
Теперь ты царь в своей крапиве,
В руках бразды.
А в вертикальной перспективе –
Две-три звезды.
Теперь они твои, конечно.
Стоит забор.
Летит земля, несется в вечность,
Как метеор.
Кого ты мог обидеть крепко –
Ты всех простил.
А кто с тобой последней репкой
Делился – след простыл.
И пожалеть тебя, кристаллик,
Тут ни души.
Ты шестерня, крути свой валик,
Дыши, дыши.
Весь белый свет сметает веник.
И ни черта.
Среди членистоногих членик.
Прибой. Черта.
Пусты твои потуги, зряшны.
Но, как никто,
Запахиваешь ты отважно
Свое пальто!
* * *
Срез пустотелого стебля.
Синего неба простор.
Но между небом и степью
Все-таки пропуск пустой.
Все-таки сразу над жнивой
Неуловимо, слегка,
Некий пробел сиротливый,
Некий пролет сквозняка.
Словно бы там, над стернею,
Выше стогов и ракит,
Небо, как тело живое,
Дальше и дальше летит,
В бликах вечернего света
Тихо склоняясь во тьму.
Все, что скопилось за лето,
Больше не мило ему.
Всякий наполнился короб.
Доверху всякая клеть.
Всякий натешился норов.
Надо ж и совесть иметь.
Есть же прибытку пределы!
Где-то ж положен лимит!
...Что ж он один, пустотелый,
В небо глядит и глядит?
Впрочем, и сам ты, бездельник,
В небо пустое глазел.
Сам пустельга, пустотельник...
Если б не этот пробел!
СКАЛА
Занесло разъездною работой.
Непогода прервала наш путь.
Мы в палатки вползли с неохотой.
Распогодилось бы как-нибудь.
Не спалось. Я оделся и вылез.
Чуть светлела полоска небес.
А на том берегу – словно вырос –
Этот страшный гранитный разрез.
Он явился так близко и странно,
В черных складках, и углем светясь, –
То ли блажь? То ли плащ окаянный,
Что висит, по воде волочась?
...А наутро погода вернулась.
Мокрым лугом слепило в упор.
Мы попили чайку и свернулись,
И песком забросали костер.
И поплыли. Понтоны надежны.
Серый камень растаял вдали.
Много лет протекло. И однажды
Я проснулся у той же скалы.
За окном моей комнаты тесной
Воробьи начинали галдеж.
И стоял этот берег отвесный
Надо мною, как вынутый нож.
То ли нож? То ли ночь? И спросонья
Руку я протянул на авось.
Но стоял он все так же спокойно,
Этот серый гранитный откос.
Не уплыл, не пропал этот камень.
Льют дожди там и падает снег.
Поручил я ему свою память,
Где волна набегает на брег.
СЛУХИ
Пока электрический мост
Настраивался через пропасть,
Сорока, а собственно хвост
Сороки принес эту новость.
Пока верховой, как чумной,
Летел известить руководство,
Известие, как водяной,
Аукало в каждом колодце.
Покуда печатный станок
Просеивал шрифт на бумагу,
Уже шелестел шепоток
И сучья неслись по оврагу.
В сургучной бутылке письмо
Спасти умоляло несчастных.
Но только волна и песок
Читали его безучастно.
Покуда дымился поджог
И бинт обживался на ране,
Собака родила не в срок,
И солнце всходило в тумане.
Еще не раздался из тьмы
Жестокий упрек Аввакума,
А лямку тюрьмы и сумы
Уже мы тянули угрюмо.
* * *
Посмотрите:
Когда дни
сочтены,
Наши бедные труды
зачтены.
Чутким светом
вдруг мы высвечены -
С голой задницей
у задней стены.
Мелкой строчкой
все мы высечены
На скрижали,
что пониже спины.
Скудный пот наш
проточил потолок.
Прохудился
свитерка локоток.
ДЕНЩИК
Когда его приворотили
(К воротам штыком), то денщик,
Хоть был денщиком изворотливым,
Котла еще не достиг.
Надравшись и натолкавшись,
Уже был средь первых денщик.
Уже в предвкушении каши
Он тронул за поясом штык.
С двумя котелками, где каша
Дышала, денщик побежал.
А убитый среди ромашек
Без всякого чувства лежал.
Конечно, никак не о каше
(Мучительный жизни раздел!)
В траве, в трепетанье ромашек
Он помнил бы и сожалел.
Но посланный им, утираясь,
Как баба, неся по бокам,
Счастливый бежал, будто заяц,
По белым еще облакам.
ФОМА
Глядит ученый сведущий,
Где что и что почем.
А тут Фома Неверующий
Не верит нипочем.
Зачем Фома-то нам еще?
А вот зачем Фома:
Ни в стрельбище, ни в кладбище
Не верит ни фига.
Не верит он, что главное
Лоб в лоб чтоб упереть,
Что будто дело славное -
Вскочить и помереть.
Что будто тряпкой красною
Дразнить быка нужней,
Чем бедной птички с ласкою
Коснуться понежней.
* * *
Как страшно было там лежать –
Среди расстрелянных в затылок.
Но в ожидании носилок
Опять заставили дышать.
Опять велели память мучить.
А ведь какая благодать
Лежать рядком в кровавой куче,
Не знать, не видеть, не дышать.
ПОЛОВОДЬЕ
Воздух водою насыщен.
Нищий ютится над нищим.
Нам бы проснуться как раз.
Но просыпаться так рано –
Это же как из романа:
Помнишь его «вас ист дас»?
Так что проснуться не время.
Нищий проснется над теми.
А они поздно легли.
Соль это, видно, земли.
Но если в сны их пуститься,
Надо бы сразу напиться,
Надо б бороться – за что?
Адрес ли был или aрест?
Суп был вчерашний наварист.
И помешало авто.
Кто это был или некто?
Вдруг загорелся прожектор.
Первая, что ли, беда?
Воздух насыщен водою.
Вот ты приходишь с бедою.
Первая, что ли, беда?
Первая, что ли, вода?
Что ж мы – воды не видали?
Или с бедой не живали?
Переживем, обойдем.
Краем мы глаза заметим:
Этот пришел не за этим.
Так обойдем водоем
Берегом и бережком.
Я разлюбил эти мысли.
Я тебе не говорил:
Ненавистью я окислил
Русла русалочьи жил.
Вместе с твоею бедою
Их у меня только двое.
Синие, лед так и прет.
Скоро природа замрет.
Воздух, насыщенный влагой,
Станет кружить над бумагой.
Остановившись, вода
Не потечет никуда,
Но пробудившись под утро,
Спросишь ты будто со зла:
Все же летели по ветру
Молодости голоса?
Да, пролетали. Я слушал.
Души витали и души.
Все облака, облака.
Все мы имели не темя –
Время катило на время.
Но, мы считали, – пока.
Сразу за временем где-то
Будут дорога и лето,
Явятся тут времена...
Старый тот, битый и тертый,
Сразу бы вспомнил про черта
И отпустил стремена.
Вот и выходит, что все же
Мы их голоже и зложе.
Но и по качеству зла
Мы отступаем под утро,
Отвеселившись как будто,
В тень на воде от весла.
* * *
На подоконник вдруг
Свалился с неба голубь.
Когда прошел испуг,
Я понял: это к горю.
К заботе и беде,
Убытку и утрате.
Но если он к тебе,
То это только кстати.
Ведь ты и сам утех
Не ищешь и не ладишь.
Ведь ты и сам из тех:
Кого полюбишь - сглазишь.
Ведь от тебя добра
Ждать никакого толка.
Талдычишь до утра
Про пасынка и волка.
Пока шумит камыш
И вьются дыма кольца,
Сиди, как ты сидишь,
И ничего не бойся.
Смотри, как замело -
Не видно следа в поле.
Какое тут число? -
Припомнишь поневоле.
Держись за эту жесть,
А то скользи покато.
Держись за эту жизнь,
А может, и не надо.
Раз вынутая из
Исчезновений малость,
Свалившись на карниз,
Тебе в глаза попалась.
МОЛИТВА
Не знаю, что с тобою сталось,
Где закопать тебя могли б?..
Быть может, я одна осталась
От всех вербовок и женитьб,
Лесоповалов и каналов,
От пьяных драк и пьяных игр...
Тебе все денег было мало,
Душевных баб, душевных книг...
Благодарю тебя, безвестный,
Что заходил ты в тот барак,
Где с глупой девочкой неместной
Ты заключил недолгий брак.
|
|