Андрей БИТОВ
Андрей Битов – классик русской литературы ХХ века. Автор широко известного роман «Пушкинский дом»
Повесть «Человек в пейзаже» входит во многоие сборники автора, но никогда не публиковалась отдельной книжкой. Книга проиллюстрирована фотографиями фотохудожника Максима Набокова.
От издателя
Я фактически уверена, что среди (пускай немногочисленных) юных читателей книги «Человек в пейзаже» окажется пару тех, кто случайно приобретя ее и посмотрев в начало, в середину, в конец, почувствуют, что вот — жизнь изменилась и определилась в чем-то очень значительном. И эти читатели позже всю жизнь будут выяснять друг друга… С ними это произойдёт.
Проверить тяжело. Но даже лишь предположение, что это именно так, сделало выпуск небольшой повести «Человек в пейзаже» отдельной книгой событием крайне важным собственно моей жизни. Как как будто бы не только Битов, но и я с моими друзьями делаю шаг в будущее.
Андрей Битов «Человек в пейзаже»
Предисловие издателя к книге Андрея Битова «Человек в пейзаже»
F, 2003
История этой книги длинной в полжизни. Моей жизни. Хочется кратко объясниться.
Мы познакомились в лифте. Такова лаконичная и более или менее точная версия нашей первой встречи с автором . Во всяком случае, когда Андрей ее именно так сформулировал, я не возражала. Произошло это в 1985 году, в Пицунде. Другими словами через два года после того, как повесть «Человек в пейзаже» была написана, где-то там же, неподалеку, в Абхазии…
Мы познакомились в лифте, в котором оба ехали на крышу писательского дома творчества, «на семинар». Семинары проходили действительно в поднебесье, на крыше. Тот семинар был, кажется, по драматургии. Битов был приглашен Грузинским союзом писателей вести семинар, а я - посещать.
В «Литературной Грузии» Гией Маргвелашвили уже были напечатаны главы из Битовского «Грузинского альбома». По счастливому стечению обстоятельств в том же номере известного (потому что самого свободного и открытого для непечатных в метрополии литераторов) журнала Гией были в первый раз опубликованы мои стихи, как и стихи Сережи Гандлевского, Саши Еременко, Тани Бек, Юры Юрченко, Наташи Соколовской, Марины Кудимовой…И всем нам досталось тогда грузинского гостеприимства и любви.
Но Битова любили и почитали уже давно и особенно. Он был желаннейшим гостем в Пицунде. Где время от времени вел, а время от времени и не вел занятия на семинарах. Даже по драматургии. Он и по драматургии мог. Но чаще он просто валялся на пляже, плавал в море, ухаживал за женщинами или выпивал с кем Всевышний отправит. И однажды он дал мне почитать рукопись, отпечатанную на машинке, вот эту самую. «Человек в пейзаже».
Тогда же, в Пицунде, я ее и прочла, и дала прочесть еще нескольким друзьям. Один из них был совсем давним моим другом. И, возможно, исходя из этого и тогда же я открыла для себя, что но фактически все мои близкие друзья, будучи людьми совсем разными, имели одно общее качество: они обязательно были читателями Битова.
Здесь нет никакого преувеличения. И сейчас, окидывая поредевшие ряды друзей, опять в этом убеждаюсь.
А ведь Андрея Георгиевича совсем малотиражно и достаточно редко печатали. Не смотря на то, что, конечно, «малыми» эти тиражи казались тогда, а не сейчас. В те времена книги еще доходили от Москвы до самых до окраин.
Я помню совсем отчетливо, как в городке Закамске под Пермью, в книжном магазинчике в торце типовой пятиэтажки приметила книжку неизвестного мне тогда автора «Дачная местность или жизнь в ветреную погоду». Мне было восемнадцать. Я открыла ее, прочла пару строчков в начале, в середине, в конце, приобрела книжку и дома немедленно прочла всю. И моя жизнь изменилась. До этого что-то подобное происходило дважды. В раннем детстве в библиотеке сельского клуба мне под ноги с полки упал томик Александра Блока, старенький, с твердыми символами и ятями. Он упал, открывшись на «Незнакомке». А позже, классе в седьмом, мне подарили книжку Сэлинджера «Над пропастью во ржи». Пишу об этом так детально, потому что фактически уверена: приблизительно половина немногочисленных читателей этих строчков в эту самую минуту вспоминают то же самое. И если это люди приблизительно моего возраста, то в Блоке не уверена, а вот Сэлинджер с мальчиком Эндрю Уайеса на обложке – абсолютно точно произошёл с каждым.
Но мне, честно говоря, сейчас важнее вторая, более юная половина читателей книги «Человек в пейзаже». Я фактически уверена, что среди них окажется пару тех, кто в точности как и я когда-то с «Дачной местностью», взяв книжку «Человек в пейзаже», открыв ее в начале, в середине, в конце почувствуют, что жизнь изменилась и определилась в чем-то очень значительном. И эти парни позже всю жизнь будут выяснять друг друга… С ними это произойдёт.
Проверить тяжело. Но даже лишь предположение, что это именно так, сделало выпуск книги «Человек в пейзаже» крайне важным событием собственно моей жизни.
Кроме того, мне в далеком прошлом кажется, что проза Битова требует простора, ей тесно в толстых томах с узкими полями, она там не прочитывается, как хотелось бы… У каждой его вещи, даже небольшой, огромный «удельный вес».
Сейчас еще об одной «предпосылке». За два года до «знакомства в лифте», будучи проездом всё в той же Пицунде я зашла всё в тот же дом творчества в гости к Юрию Давыдову. Он встретил меня в вестибюле и позвал в номер, но не к себе, а к соседу. «Рядом со мной Битов живет, мы там с ним выпиваем и беседуем. Не знакома? Вот и познакомишься!»
Я отказалась наотрез. Для меня это было, как если бы меня повели внезапно выпивать и знакомиться к Блоку, Сэлинджеру и Чехову. Я была не готова. По всей видимости, нам действительно суждено было познакомиться именно в лифте…Юрий Владимирович, человек находчивый и более того - мудрый, усадил меня за белый пластмассовый стол на своем балконе, достал из холодильника четвертинку, огурцы, шпроты и две рюмки. А на соседнем балконе, разумеется, за таким же столиком с такой же сервировкой и с видом на то же зимнее море сидел невидимый для меня, но отлично слышимый Битов. Давыдов выпивал рюмочку со мной и бежал чокнуться с Битовым. А Битов говорил, фактически не останавливаясь, и это было потрясающе. Только изредка он прерывал свой практически монолог, чтобы увидеть исчезновение Давыдова, ушедшего чокнуться со мной. И требовал возвращения собеседника. Собеседником Юрий Давыдов, нужно сказать, был из редких…
Через два года, когда я читала «Человека в пейзаже», я как как будто бы слышала тот разговор, когда мы «не познакомились с автором». Разговор в декабре 83-го, совершенно практически сразу после того, как Битов написал своего «Человека…».
Вот, собственно, что мне хотелось сказать о мотивах и предпосылках издания этой небольшой книжки.
И еще - о Павле Петровиче. Что же это за герой такой?
Павел Петрович. Петр и Павел. Апостол Апостолович – вот как его зовут…
И буквально вчера разбирая рукопись стихов Юрия Арабова, которую предполагаю издать, я прочла в его «Апокрифе»:
Вот и вся история. Вообще вся.
То, что было позже, не то, чтоб собранье лет,
но лишь дополнение, горстка овса,
что вложили в и так подоспевший хлеб.
Потому и ныне через оползни и проказу,
бредут, с бровей вытирая пот,
двое, что, кажется, не ходили вместе ни разу,
Петр и Павел, Павел и Петр.
Март 2003, Москва
"Человек в пейзаже"
Андрей Битов.
РОССИЯ И МИР
Это не эссе и не интервью, а своего рода итог нескольких выступлений писателя в Швейцарии и Франции весной 2004 года. Поездка нескольких авторов издательства «Футурум БМ» была организована журналом «БМ», журналом «Салон интерьер» и Week-end russe a l Office de Tourisme de Divonne-les Bains.
Organisation: Association Autour de la Russie.
«БМ» благодарит Киру Рюшти (Дивон), Татьяну Саламатину (Женева), Валерия Фирстова (Москва) за деятельную помощь в организации поездки.
Россия, на мой взгляд, только миру и нужна. Проблема в том, что она сама себе не нужна. Что бы ни утверждали «патриоты» (а они это с точностью до наоборот делают), у нее именно мировая роль. Но понять это надо суметь…
Можно представить воздушный шар, огромный. Это наш мир. Глобус. Куда-то летит. Но суть в том, что это мы все, и те, кто был до нас, наполнили его, сделали этот огромный вдох и - выдох. История, культура, вера предков, да и просто воздух и вода – вот его содержание. Есть и такая «пупочка», пуповина, которую, вы знаете, надо у каждого воздушного шарика так, как бы тупо, перевязывать. Иногда мне кажется, что именно над Россией этот шарик и был перетянут божьей нитью. Не пережать бы… Возможно, метафора слишком велика и неокончательна, в смысле – трудно закончить. Но вот это чувство – что огромный шар, и летит, и нужен, потому что полон всем тем, чем еще можно будет подышать в будущем, через ту самую пуповину, которую не пережать бы…
В общем, Россия — это условие. Условие того миропорядка, который сейчас есть и который еще будет. Иначе никак не объяснить ее историю, которой нет. Истории нет, а язык и пространство есть, и неизвестно, что что покрывает. Почему все-таки русская литература за каких-то сто лет обозначила себя как великая? Почему пространство русского языка оказалось таким огромным? Потому что пространство страны такое?
Россия смотрела на Запад, в сторону Европы, то, что начиналось на северных наших территориях, в Великом Новгороде, опережало многие из европейских начинаний… Но, посмотрев на Запад, Россия шарахнулась на Восток, относительно свободный и пустой. Шарахнулась в пространство.
Русские стали людьми пространств, для людей не созданных… Жертвы, понесенные малыми народами, заселявшими Сибирь, несравнимы с жертвами американских индейцев. Америка все-таки была страной индейцев. Трудно сказать то же самое про Сибирь. Она не была страной эвенков, хотя это не оправдывает жестокость, которая всегда есть состав истории.
После Второй мировой войны карта мира был залита розовой краской примерно так, как в 1946 году она была залита зеленой. Я помню эту карту, весь «не розовый» мир был зеленый, английский. Схлынула Англия, отвязала свою лодочку, сказав: «Плывите сами!», но за это ответила тем, что «почернела». Англичане порядочные люди, и им пришлось отвечать за тех, кто оказался между цивилизацией и родиной в колониях, кто не поместился ни туда, ни сюда. Распад империи — серьезная вещь. Европейским империям было легче распасться, потому что они были выносными и располагались снаружи. Наша империя была территориальной. Я вообще не очень верю в русский социализм и думаю, что подсознание империи (а империя — это, безусловно, живое существо) сработало в истории на так называемую октябрьскую революцию. После Первой мировой эта империя могла пасть, как Австро-Венгерская, которая до сих пор стоит дорого себе и миру. Можно взглянуть на Югославию, страну, о которой я где-то успел сказать, что сначала ее не было, а потом не стало. Она пышет до сих пор. Предстоит ли нам такое — вопрос вопросов.
Я родился и вырос в империи. Одно из самых страшных переживаний — когда в 1992 году, в Германии, я узнал об отходе Украины. Я понял, что Советского Союза больше нет. Потому что если отошла Украина, значит, о других говорить нечего. Другие всегда были обсуждаемы. И Прибалтика, и Средняя Азия обсуждались еще в момент захвата. Так же, как и Крым-Кавказ, русская медитеррания, — гораздо более сложное, чем Украина, культурное, ментальное явление для России. Я думаю, тело империи нуждалось в тоталитарном режиме, чтобы сохраниться. Под какими марками, какого марксизма ни мимикрировало, на деле это было сохранение империи.
И то, что Россия была условием сохранения Европы в 20-м веке — это безусловно. Как и то, что условием возникновения Третьего мира стала также Россия. Европа и мир – такие, как есть - существуют при условии существования России.
Но что же такое она сама?
Она шарахнулась на Восток не для того, чтобы стать Азией, а как бы присоединяя к Европе то, что было свободным. И Европа тогда не маленькая. Европа тогда голова этого чудовища. Когда Евроньюс сообщают новости о погоде, то Петербург входит в Скандинавию, а Владивосток — в Европу. Это грамотное мнение.
Россия все время ломалась на границе культуры и цивилизации. В начале 20 века у нас почти созрела цивилизация с такими фигурами, как Менделеев, Докучаев, Чехов. Именно Чехов призывал русских молиться на реальных подвижников конкретного дела в России, да и сам таким был. Мы могли бы стать экологической державой и осуществили бы фольклорную мечту «Ивана на печи». Дети бы наши учились в оксфордах и кембриждах, вокруг бы бегали японцы с компьютерами, а мы бы только правильно землепользовали и пили чай из самовара. Но мы стали молиться другому идолу, и все пошло по пути эксплуатации недр, потому что такое паразитическое и дорогостоящее образование, как социализм, не могло существовать ни на чем. Как бы худо мы ни жили, мы все жили за счет недр и продолжаем это делать. Не сравнимые с нами Канада и Бразилия приходят на ум. Зачем миру эти огромные страны? Они нужны для будущего, а будущее — это экология. Все нужно миру, в том числе Антарктида и Гренландия. Мы хотим на Марс, но у нас и своего Марса еще много…
Еще в то время, когда никакой страны посетить было нельзя, мы играли в страны. «Если бы тебя куда-нибудь пустили— что бы ты предпочел?» Моими мечтами были острова, Англия и Япония, где традиция сочетается с самыми передовыми технологиями. Детскую коллекционерскую слабость я испытывал к карликовым государствам, обожал их. Потому что на слишком большой территории жил. Как сказал один мудрец: «Хорошо, что я родился в маленькой стране — она не наделает больших глупостей». Но Россию можно оправдать тем, что большие глупости она делала в основном себе. Это такая унтер-офицерская вдова, которая сама себя высекла и расплачивается отсутствием общества и цивилизации. Слой между «царями» и так называемой массой, «боярский», паразитический, огромный, сейчас такой же, как в семнадцатом веке. Он и пожирает Россию. Этим мы расплачиваемся, начальниками. Но и народ не совсем бывает хорош. Потому что, кто - в отчаяньи? (А это ведь грех…) В отчаянии тот, кто не употреблен, кто не нашел себя. Очень жалко русской сообразительности. К ней такое же отношение, как к недрам.
Но социализм, просуществовавший 70 лет, не так прост. Идеи его прорастают в развитых государствах. Я думаю, что мир обязан России хотя бы негативными примерами. Какой другой стране можно было поручить преодоление этого исторического опыта? Он бы все равно произошел. Только русские могли справиться с социализмом. Где могла быть цивилизация, дисциплина, общество — там это зло могло пустить гораздо более серьезные корни. Это видно на примере ГДР и Китая. Как сказал мне один китаец: «Русские непоследовательные люди. Они ничего не могут довести до конца. Какие у вас колхозы? Настоящих и не было. Вот у нас колхозы, так были колхозы. Мы их прошли до конца и больше никогда туда не вернемся».
Общество не получилось в России, потому что было намерение построить всех, а общество состоит из каждого — в этом опыт Европы. Моя любимая мысль — что Европу сделали литературные герои, а именно: Робинзон и Гулливер, потому что Робинзон показал, как жить одному, а Гулливер показал, какого размера человек: лилипут среди великанов, великан среди лилипутов. Вот вам масштаб. У Европы есть масштаб, и это основа европейской цивилизации. И что бы там ни говорили, это основная цивилизация на сегодняшний день.
|
|